Пикник начался. Он удался, всего было вдоволь: напитки, шашлык,
превосходный салат и особая приправа Мэг. Начали они в пять. Сейчас было
уже восемь тридцать, и почти стемнело. В большой вечеринке к этому времени
обычно делается довольно шумно, но это не была большая вечеринка. Их было
только пятеро: литературный агент и его жена, знаменитый молодой писатель
и его жена, а также редактор журнала, которому было немного за шестьдесят,
но выглядел он старше. Редактор пил только содовую. Агент сказал писателю
перед приездом редактора, что когда-то тот чуть не стал алкоголиком. Но
сейчас эта проблема исчезла, и вместе с ней исчезла его жена. Вот почему
их было только пять, а не шесть.
Они сидели на открытом воздухе позади дома молодого писателя, прямо
напротив озера. Постепенно темнело, но вместо того, чтобы начать вести
себя шумно и раскованно, все погрузились в состояние сосредоточенности и
самоуглубленности. Первый роман молодого писателя получил хорошую прессу и
неплохо расходился. Он был счастливчиком и знал об этом.
С неприятной шутливостью разговор перешел с раннего успеха молодого
писателя на других писателей, рано заставивших себя заметить, но потом
покончивших жизнь самоубийством. Упомянули Росса Локриджа и Тома Хагена.
Жена агента вспомнила Сильвию Платт и Анну Секстон, а молодой писатель
заметил, что, по его мнению, Платт никогда не пользовалась особым успехом.
Она не совершала самоубийства из-за успеха, - сказал он, - она
приобрела успех после самоубийства. Литературный агент улыбнулся.
"Пожалуйста, не могли бы мы переменить тему", - попросила слегка
занервничавшая жена молодого писателя.
Игнорируя ее, агент сказал: "И безумие. Многие сошли с ума из-за
своего успеха". Голос агента обладал мягкими, но вместе с тем рокочущими
модуляциями отставного актера.
Читать полностью »
За окном был морозный вечер, часы пробили восемь, и вскоре мы все
перебрались в библиотеку, прихватив с собой бокалы, которые Стивенс не
забывал вовремя наполнять. Довольно долго тишину нарушали только треск
огня в камине, отдаленное постукивание бильярдных шаров да вой ветра. Но в
доме номер 249В было тепло.
Помнится, справа от меня в тот вечер сидел Дэвид Адли, а слева Эмлин
Маккэррон – однажды он нас напугал рассказом о женщине, разродившейся в
немыслимых обстоятельствах. Против меня сидел Йохансон с “Уолл-стрит
мэгэзин” на коленях.
Вошел Стивенс и вручил Джорджу Грегсону ненадписанный пакет. Стивенс
- идеальный дворецкий, невзирая на заметный бруклинский акцент (или
благодаря ему), и главное его достоинство состоит в том, что он всегда
безошибочно угадывает, кому передать послание, если адресат не указан.
Джордж взял пакет и какое-то время неподвижно сидел в своем высоком
кресле с подголовником, глядя на огонь в камине, где при желании можно
было бы зажарить здорового бычка. Я видел, как в его глазах что-то
промелькнуло, когда взгляд его упал на афоризм, выбитый на каменном
цоколе: СЕКРЕТ В РАССКАЗЕ, А НЕ В РАССКАЗЧИКЕ.
Он разорвал пакет своими старческими дрожащими пальцами и швырнул
содержимое в огонь. Вспыхнула яркая радуга, которая вызвала у
присутствующих легкое оживление. Я обернулся к Стивенсу, стоявшему в тени
у двери. Руки сложены за спиной, лицо бесстрастно.
Внезапно молчание нарушил скрипучий, немного ворчливый голос Джорджа,
и мы все вздрогнули. Во всяком случае за себя ручаюсь.
Читать полностью »
Рано или поздно в процессе обучения у каждого студента-медика
возникает вопрос. Какой силы травматический шок может вынести пациент?
Разные преподаватели отвечают на этот вопрос по-разному, но, как правило,
ответ всегда сводится к новому вопросу: Насколько сильно пациент стремится
выжить?
26 января.
Два дня прошло с тех пор, как шторм вынес меня на берег. Этим утром я
обошел весь остров. Впрочем, остров - это сильно сказано. Он имеет сто
девяносто шагов в ширину в самом широком месте и двести шестьдесят семь
шагов в длину, от одного конца до другого.
Насколько я мог заметить, здесь нет ничего пригодного для еды.
Меня зовут Ричард Пайн. Это мой дневник. Если меня найдут (когда?), я
достаточно легко смогу его уничтожить. У меня нет недостатка в спичках. В
спичках и в героине. И того и другого навалом. Ни ради того, ни ради
другого не стоило сюда попадать, ха-ха. Итак, я буду писать. Так или
иначе, это поможет скоротать время.
Если уж я собрался рассказать всю правду - а почему бы и нет? Уж
времени-то у меня хватит! - то я должен начать с того, что я, Ричард
Пинцетти, родился в нью-йоркской Маленькой Италии. Мой отец приехал из
Старого Света. Я хотел стать хирургом. Мой отец смеялся, называл меня
сумасшедшим и говорил, чтобы я принес ему еще один стаканчик вина. Он умер
от рака, когда ему было сорок шесть. Я был рад этому.
В школе я играл в футбол. И, черт возьми, я был лучшим футболистом из
всех, кто когда-либо в ней учился. Защитник. Последние два года я играл за
сборную города. Я ненавидел футбол. Но если ты из итальяшек и хочешь
ходить в колледж, спорт - это единственный твой шанс. И я играл и получал
свое спортивное образование.
В колледже, пока мои сверстники получали академическое образование, я
играл в футбол. Будущий медик. Отец умер за шесть недель до моего
окончания. Это было здорово. Неужели вы думаете, что мне хотелось выйти на
сцену для получения диплома и увидеть внизу эту жирную свинью? Как
по-вашему, нужен рыбе зонтик? Я вступил в студенческую организацию. Она
была не из лучших, раз уж туда попал человек с фамилией Пинцетти, но
все-таки это было что-то.
Почему я это пишу? Все это почти забавно. Нет, я беру свои слова
обратно. Это действительно забавно. Великий доктор Пайн, сидящий на скале
в пижамных штанах и футболке, сидящий на острове длиной в один плевок и
пишущий историю своей жизни. Я голоден! Но это неважно. Я буду писать эту
чертову историю, раз мне так хочется. Во всяком случае, это поможет мне не
думать о еде.
Читать полностью »
Берт нарочно включил радио погромче: назревала очередная
ссора, и он надеялся таким образом ее избежать. Очень надеялся.
Вики что-то сказала.
- Что? – прокричал он.
- Можно сделать тише? Ты хочешь, чтобы у меня лопнули
барабанные перепонки?
У него уже готов был вырваться достойный ответ, но он
вовремя прикусил язык. И сделал тише.
Вики обмахивалась шейным платком, хотя в машине работал
кондиционер.
- Где мы хоть находимся?
- В Небраске.
Она смерила его холодным, словно бы ничего не выражающим
взглядом.
- Спасибо. Я знаю, что мы в Небраске. Нельзя ли поточнее?
- У тебя на коленях дорожный атлас, можешь посмотреть. Ты
ведь умеешь читать?
- Ах, как остроумно. Вот, оказывается, почему мы свернули
с автострады. Чтобы на протяжении трехсот миль разглядывать
кукурузные початки. И наслаждаться остроумием Берта Робсона.
Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Еще
чуть-чуть, и он бы съездил по физиономии бывшей королеве
студенческого бала. Мы спасаем наш брак, подумал он про себя,
как спасали свиньи вьетконговские деревни.
- Вики, я проехал по шоссе пятнадцать тысяч миль. От
самого Бостона,
- он тщательно подбирал слова. – Ты отказалась вести машину.
Хорошо, я сел за руль. Тогда…
- Я не отказывалась! – запальчиво произнесла Вики. – Я не
виновата, что у меня начинается мигрень, стоит мне только…
- Тогда, – продолжал он с той же размеренностью, – я
спросил тебя: “А по менее оживленным дорогам ты могла бы вести
машину?” Ты мне ответила: “Нет проблем”. Твои слова: “Нет
проблем”. Тогда…
- Знаешь, я иногда спрашиваю: как меня угораздило выйти за
тебя замуж?
- Ты задала мне вопрос из двух коротких слов.
Она смерила его взглядом, кусая губы. Затем взяла в руки
дорожный атлас и принялась яростно листать страницы.
Дернул же меня черт свернуть с шоссе, подумал Берт,
мрачнея. Вот уж некстати. До этой минуты они оба вели себя
весьма пристойно, ни разу не поцапались. Ему уже начинало
казаться, что из этой их поездки на побережье выйдет толк:
поездка была затеяна как бы с целью увидеть семью Викиного
брата, а на самом деле чтобы попытаться склеить осколки их
собственной семьи.
Стоило ему, однако, свернуть с шоссе, как между ними снова
выросла стена отчуждения. Глухая, непробиваемая стена.
- Ты повернул после Гимбурга, так?
- Так.
- Теперь до Гатлина ни одного населенного пункта, -
объявила она. – Двадцать миль – ничего, кроме асфальта. Может,
хотя бы в Гатлине перекусим? Или ты все так замечательно
спланировал, что у нас, как вчера, до двух часовне будет во рту
маковой росинки?
Он оторвал взгляд от дороги, чтобы посмотреть ей в глаза.
- Ну вот что, Вики, с меня хватит. Давай повернем назад.
Ты, кажется, хотела переговорить со своим адвокатом. По-моему,
самое время это…
- Берт, осторожно!.. – глаза ее вдруг расширились от
испуга, хотя секунду назад она сидела с каменным лицом, глядя
прямо перед собой.
Он перевел взгляд на дорогу и только успел увидеть, как
что-то исчезло под бампером его “Т-берда”. Он резко сбросил
скорость с тошнотворным чувством, что проехался по… тут его
бросило на руль, и машина, оставляя следы протекторов на
асфальте, остановилась посреди дороги.
- Собака? Ну скажи мне, что это была собака.
- Парень. – Вики была белая, как крестьянский сыр. -
Молодой парень. Он вышел из зарослей кукурузы, и ты его…
поздравляю.
Она распахнула дверцу, и ее стошнило.
Берт сидел прямо, продолжая сжимать руль. Он не чувствовал
ничего, кроме тяжелого дурманящего запаха навоза.
Он не сразу заметил, что Вики исчезла. В зеркальце заднего
обзора он увидел ее склонившейся в неловкой позе над тем, что
из машины казалось кучей тряпья.
Я убил человека. Так это квалифицируется. Оторвал взгляд
от дороги, и вот результат.
Он выключил зажигание и вылез из машины. По высокой, в
человеческий рост кукурузе пробегал ветер – точно чьи-то
огромные легкие выдыхали воздух. Вики плакала, склонившись над
телом.
Читать полностью »
